IUS HUMANIUM EST. К ВОПРОСУ О СУЩНОСТИ ПРАВА В ЦИФРОВУЮ ЭПОХУ

Право как обособленный, целостный и внутренне логичный феномен требует столь же обособленного и целостного осмысления в обществе и государстве в том случае, когда это общество и государство отрицает правовой нигилизм. Ведь интуитивное понимание ценности права ещё не тожественного подлинному правовому сознанию. И на индивидуальном, и на коллективном уровне всегда велик соблазн либо размыть границу между правом и альтернативными системами регулирования общественных отношений, либо игнорировать разницу между правом и законом.

Неформальные правила и религиозные нормы в это контексте не могут оцениваться отрицательно сами по себе. Отрицательным является лишь их конкуренция с правом. Несколько упрощая, можно указать, что неформальные правила предназначены для доправовой культуры, т.е. для общества, в котором ещё отсутствует представление о праве как об универсальном регуляторе общественных отношений. Религиозная же этика, напротив, по известном афоризму «скроена человечеству на вырост», и в этом смысле опережает нравственное развитие общества, служа одновременно ориентиром оного.

Однако даже с учётом этого отождествление религиозной и правовой нормы не служит ни развитию правосознания, ни развитию религиозности. Естественным образом не любой грех является составом правонарушения, равно как и не любое правовое предписание является предписанием религиозным. Тем более очевидным признаком деградации общественных отношений является отказ от правового регулирования в пользу регулирования неформального.

В отличие от любой конкурирующей системы, право в его позитивном выражении отражает актуальный уровень развития отношений. В этом смысле право есть юридическое зеркало общества. И потому право эволюционирует и развивается в той же мере, в которой эволюционирует и развивается общество. При этом, независимо от уровня своего развития, позитивное право сохраняет свою онтологическую, правовую природу. А потому, несмотря на возможность и необходимость позитивного выражения, содержание правового регулирования не может быть сведено к совокупности узаконений.

«Ценность действующего (позитивного) права и реально наличного государства определяется по единому основанию и критерию, а именно с позиций правовых ценностей (права как ценности). Причем речь идет именно о правовых ценностях (в их формально-юридических значениях и определениях), а не о моральных, нравственных, религиозных и иных неправовых ценностях <...> Право при этом выступает как ценность и цель для закона (позитивного права) и государства. Это означает, что закон (позитивное право) и государство должны быть ориентированы на воплощение и осуществление требований права, поскольку именно в этом состоят их цель, смысл, значение. Закон (позитивное право) и государство ценны лишь как правовые явления»[1] - это категоричное утверждение академика Нерсесянца актуально в XXI веке не менее, чем в веке XX.

Предощущение подобного правопонимания мы можем заметить уже в памятниках древнейших эпох. Это и знаменитое определение права как искусства добра и справедливости. Это и дефиниции византийцев, которым принадлежит труд по завершению облечения грандиозного правового наследия античного Рима в позитивные формы. В преамбуле «Эклоге», ещё отнюдь не основанной на духе гуманизма, уже зафиксирован и объективный характер права, и ценность государства как правового явления, в котором император «ничем не можем воздать Богу должное скорее и лучше, чем управлением доверенными им нам людьми согласно закону и справедливости»[2].

Однако византийским идеалам статичного мироустройства было ещё объективно недоступно в полной мере понимания динамичности права. Меж тем, эволюция не есть отказ от сущности права, но единственный метод сохранения этой сущности. «С позиций правовых ценностей может и должно определяться ценностное значение всех феноменов в корреспондирующей и релевантной праву (праву как должному, как цели, как основанию требований, источнику правовых смыслов и значений) сфере сущего. <...> Аксиологический смысл такого соотношения должного и сущего выражает идею необходимости постоянного совершенствования практически сложившихся и реально действующих форм позитивного права и государства, которые как явления исторически развивающейся действительности разделяют ее достижения и недостатки и всегда далеки от идеального состояния. К тому же в процессе исторического развития обновляется, обогащается и конкретизируется сам смысл правового долженствования»[3].

Право является не только отражением уровня общественного развития, но и фактором прогресса общественных отношений. Ведь обществом, не имеющим соответствующих отношений, невозможна мехнистическая рецепция правовых норм – но в той же мере затруднительно развитие уже существующих отношений в отсутствие права. При это разумеется, каждую разновидность общественного отношения не стоит рассматривать как предмет специального правового регулирования. Однако все они должны охватываться правовым регулированием как таковым.

Именно эти базовые подходы предопределяют важность теоретико-правовых идей в эпоху бурного развития технологий и метаморфоз общественных отношений. Так, «влияние современных цифровых технологий на социальное бытие человека несомненно: особенно остро стоит проблема обеспечения прав человека в условиях, когда цифровизация оказывает все более ощутимое давление на выстраивавшиеся десятилетиями механизмы защиты прав на частную жизнь, свободу передвижения, интеллектуальную собственность, свободу выбора и т.д»[4]. Не только цифровизация, но и автоматизация прежде рутинных бизнес-процессов и даже самого феномена заключения сделки ставит перед юридической наукой новые вызовы.

Так, именно с фундаментальных позиций понимания права необходимо оценивать участие т.н. систем «искусственного интеллекта» в общественных и правовых отношениях. Важно избежать как Сциллы полного отрицания специфики и значения алгоритмических систем в повседневной жизни и хозяйственной деятельности, так и Харибды включения этих алгоритмических систем в круг субъектов права пусть даже через понятия квазисубъектности или юридической фикции.

Сложно отрицать то, что «использование алгоритмических систем таит в себе особые угрозы для личных и политических прав - для права на неприкосновенность частной жизни, свободы выражения мнений, а также для права на участие в управлении делами государства посредством демократических процедур. Кроме того, в связи с тем что алгоритмы и основанные на них технологии искусственного интеллекта построены на обработке поступающих из внешней среды сведений, под особой защитой в алгоритмическом обществе должны находиться права субъектов персональных данных»[5]. Однако это обстоятельство подчёркивает лишь наличие новых угроз для права – причём угрозой является не искусственный интеллект сам по себе, а лишь его ненадлежащее использование. Но наличие новой технологии не означает изменения самой сути права. Право и было, и остаётся системой норм, созданных людьми для регулирования отношений между людьми. Право неотделимо от общества, при этом именно от общества как формы взаимодействия людей.

Вот почему не только достигнутому уровню развития техники, но и самой сущности права как сугубо антропоцентричного феномена отвечает вывод о том, что «отношения с использованием искусственного интеллекта – это всегда отношения между субъектами права или по поводу объектов права. В любом случае это отношения, которые на том или ином этапе инициированы, запрограммированы человеком - субъектом права с той или иной степенью ответственности (в том числе в рамках деятельности юридических лиц)»[6]. Искусственный интеллект может быть инструментом человека при реализации правовых и общественных отношений, может выступать в роли субъекта хозяйственных отношений, но не может быть субъектом права и правового отношения.

Наделение ИИ правовой субъектностью содержит в себе потенциальную угрозу самому верховенству права. Ведь правосубъектность включает в себя и способность принимать юридически значимые решения, а «большинство этих систем принятия решений являются «черными ящиками», поскольку они включают чрезвычайно сложную технологию, которая по сути выходит за рамки когнитивных способностей людей, что в определенной степени препятствует прозрачности. Именно здесь требования верховенства права, такие как понимание, прозрачность, справедливость и объяснимость, практически невыполнимы»[7]. Робот не может быть субъектом права не потому, что он глупее человека, а потому, что он, будучи умнее человека, не мысли как человек.

Потому лишь с большой осторожностью следует принимать идеи о том, что «большие данные могут регулировать и оттачивать разработку правовых норм. Юристам следует уже сейчас разрабатывать нормы, регулирующие ситуации, когда автономные алгоритмы смогут дополнить и заменить человеческое усмотрение в определении оптимальных правовых норм»[8]. Нет сомнений в том, что робот сможет разрешить спор технически. Но в какой мере такое регулирование будет правовым?

Невозможно, да и не нужно игнорировать ту специфику, которую придаёт правовым отношениям использование ИИ. Но при этом ИИ требует регулирования именно как инструмент таких общественных отношений. И если по мере развития права неизбежно распространение его норм на всё более широкий круг участников общественных отношений – в т.ч. на нечеловеческих участников как белковой, так и небелковой природы – то это не должно иметь своим следствием смешения понятий «участник отношения» и «правовой субъект».

Именно регулирование статуса, роли и последствий участия в правоотношении субъектов, не являющихся субъектами права, и представляет собой один из главных вызовов для юридической науки XXI века. Иными словами, нам предстоит очертить правовой статус неправового субъекта, являющегося при это субъектом действующим, да к тому же превосходящим человека по способностям обработки больших объёмов информации.

В этом контексте сложно переоценить тезис Национальной стратегии развития ИИ о том, что к основополагающим принципа такого развития должна быть отнесена «обеспечение защиты прав и свобод человека, гарантированных законодательством Российской Федерации, международными договорами Российской Федерации и общепризнанными принципами и нормами международного права, в том числе права на труд»[9]. И этому принципу надлежит быть не нормой-декларацией, а нормой прямого действия. Ведь если ИИ является инструментом, то, как и всякий инструмент, он имеет границы области эффективного применения. И ограничивать его применение должен в т.ч. риск нарушения прав и свобод человека – без каких бы то ни было ссылок на организационную или экономическую целесообразность такого риска.

Концепцией развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники к принципам развития систем искусственного интеллекта отнесён «человеко-ориентированный подход, предусматривающий, что конечной целью развития технологий искусственного интеллекта и робототехники, направляемого посредством регуляторного воздействия, является обеспечение защиты гарантированных российским и международным законодательством прав и свобод человека и повышение благосостояния и качества жизни граждан»[10]. И этот подход вполне резонно увязывает антропоцентричный характер правового регулирования с долженствующим антропоценризмом технического развития.

Практическая реализация этого подхода требует не только установления границ использования ИИ, но и новых правовых норм для регулирования использования ИИ внутри этих границ. Современные понятия сделки, деликтоспособности, интеллектуальной собственности и т.д. не требуют фундаментального пересмотра – и вместе с тем не могут оставаться неизменными в цифровую эпоху. И поиск надлежащего баланса прав и обязанностей правовых субъектов, вооружённых цифровыми инструментами, может быть эффективным лишь в том случае, если не будут забыты римские идеалы права как искусства добра и справедливости. А эта цель, в свою очередь, недостижима без глубинного и повсеместного преодоления правового нигилизма, без реабилитации права в качестве единственного надлежащего универсального регулятора отношений между людьми как формально равными субъектами при сохранении и уважении их фактических различий и при сбережении их индивидуальности.

«Одной из задач современного правоведения представляется выявление условий для реинтеграции значительных слоев населения в систему позитивного "государственного" права и сужение поля псевдоправовой мифологии, порождаемой надеждами на чудодейственный потенциал новых технологий, якобы способных создать новую парадигму правоотношений. Видимо, предстоит критически пересмотреть ценностные ориентиры современного права и, не отрицая нормативно-позитивистского подхода, обратить большее внимание на социальные, нравственные и культурные основания права - своего рода интеллектуальное завещание С.С. Алексеева, Г.В. Мальцева, В.С. Нерсесянца и других выдающихся правоведов»[11].